Мы довольно поздно прибыли в Фраскати. Последний поезд железной дороги отходил через три четверти часа; мы только успели сбегать в соседнюю виллу с прекрасным садом: я забыл ее название. Несколько дней перед поездкой в Альбано, мы с Ивановым в Тиволи ходили по Villa d’Este, и не могли довольно налюбоваться этой, едва ли не самой замечательной из монументальных, громадных, великолепных вилл, не из тех, которые внушали Тютчеву его прелестное стихотворение, а из тех, при виде которых являются вашему воображению и кардиналы, и принцы времен Медичисов и Фарнезе, возникают поэмы Ариоста, и Декамерон, и картины Павла Веронеза с их бархатом, шелком и блеском, с жемчужными ожерельями на шеях белокурых красавиц, рассеянно внимающих звукам теорбов и флейт, с павлинами и карликами, с мраморными статуями, олимпийскими богами и богинями на раззолоченных потолках, с гротами, козлоногими сатирами и фонтанами. В Фраскати мы торопливо обежали всю виллу, взглянули на нее снизу, спустились по каскаду террас ее искусственного сада. Помнится, нас там особенно сильно поразило зрелище вечерней зари. Нестерпимо пышным заревом, пылающим потоком кровавого золота, вливалась она в огромный четырехугольник мраморного окна на конце высокого сквозного коридора с легкими, словно кверху летевшими, колоннами.

Несколько времени потом мне все казалось, как будто на самом лице моем и на лицах моих товарищей сохранился горячий отблеск этого пожара.

В вагоне железной дороги с нами поместилась молодая новобрачная чета, и опять мелькнули перед нами эти смоляные, тяжелые волосы, эти блестящие глаза и зубы — все эти черты, немного крупные вблизи, но с неподражаемым отпечатком величия, простоты и какой-то дикой грации…

— Надо будет показать вам Марианину (известную натурщицу), — заметил вдруг вполголоса Иванов… Он нам потом показал ее.

Вечный город скоро принял нас в свои недра. Мы пошли пешком по его уже потемневшим улицам. Иванов проводил нас до Piazza di Spagne — и мы разошлись, унося в душе впечатление светло проведенного дня.

Месяцев восемь спустя, не то в знойный, не то холодный, кислый июльский день встретил я Иванова на площади Зимнего Дворца, в Петербурге, среди беспрестанно набегавших столбов той липкой, сорной пыли, которая составляет одну из принадлежностей нашей северной столицы. Он с озабоченным видом отвечал на мое приветствие; он только-что вышел из Эрмитажа; морской ветер крутил фалды его мундирного фрака; он щурился и придерживал двумя пальцами свою шляпу. Картина его уже была в Петербурге и начинала возбуждать невыгодные толки. Несколько дней спустя, я уехал в деревню, а недели через две дошла до меня весть об его кончине… Вспомнился мне тот почти суеверный ужас, с которым он всегда отзывался о Петербурге и о предстоящей поездке туда…