Зная, каким любителем был Савка послушать, я рассказал ему всё, что знал о коростеле из охотничьих книг. С коростеля я незаметно перешёл на перелёт. Савка слушал меня внимательно, не мигая глазами, и всё время улыбался от удовольствия.

— А какой край для птиц роднее? — спросил он. — Наш или тамошний?

— Конечно, наш. Тут птица и сама родится, и детей выводит, здесь у неё родина, а туда она летит только затем, чтобы не замёрзнуть.

— Любопытно! — потянулся Савка. — Про что ни говори, всё любопытно. Птица таперя, человек ли... камешек ли этот взять — во всём своя умственность!.. Эх, кабы знатье, барин, что вы придёте, не велел бы я нынче бабе сюда приходить... Просилась одна нынче придтить...

— Ах, сделай милость, я мешать не стану! — сказал я. — Я могу и в роще лечь...

— Ну, вот ещё! Не умерла б, коли завтра пришла... Ежели б она села тут да разговоры слушала, а то ведь только слюни распустит. При ней не поговоришь толком.

— Ты Дарью ждёшь? — спросил я, помолчав.

— Нет... Нынче новая просилась... Агафья Стрельчиха...

Савка произнёс это своим обычным, бесстрастным, несколько глухим голосом, точно говорил о табаке или каше, я же привскочил от удивления. Стрельчиху Агафью я знал... Это была совсем ещё молодая бабёнка, лет 19—20, не далее как год тому назад вышедшая замуж за железнодорожного стрелочника, молодого и бравого парня. Жила она на деревне, а муж ходил ночевать к ней с линии каждую ночь.

— Плохим, брат, кончатся все эти твои бабьи истории! — вздохнул я.

— А пусть...

И, немного подумав, Савка прибавил:

— Я говорил бабам, не слушаются... Им, дурам, и горя мало!

Наступило молчание... Потёмки, между тем, всё более сгущались, и предметы теряли свои контуры. Полоска за бугром совсем уже потухла, а звёзды становились всё ярче, лучистее... Меланхолически-однообразная трескотня кузнечиков, дёрганье коростеля и крик перепела не нарушали ночной тишины, а, напротив, придавали ей ещё бо́льшую монотонность. Казалось, тихо звучали и чаровали слух не птицы, не насекомые, а звёзды, глядевшие на нас с неба...

Первый нарушил молчание Савка. Он медленно перевёл глаза с чёрной Кутьки на меня и сказал:

— Вам, барин, я вижу, скучно. Давайте ужинать.

И, не дожидаясь моего согласия, он пополз на животе в шалаш, пошарил там, причём весь шалаш затрепетал, как один лист; потом он пополз назад и поставил передо мной мою водку и черепенную чашку. В чашке были печёные яйца, ржавые лепёшки на сале, куски чёрного хлеба и ещё что-то... Мы выпили из кривого, не умевшего стоять стаканчика и принялись за еду... Серая, крупная соль, грязные, сальные лепёшки, упругие, как резина, яйца, но зато как всё это вкусно!

— Живёшь бобылём, а сколько у тебя добра всякого, — сказал я, указывая на чашку. — Где ты его берёшь?

— Бабы носят... — промычал Савка.

— За что же это они тебе носят?

— Так... из жалости...

Не одно только меню, но и одежда Савки носила на себе следы женской «жалости». Так, в этот вечер я заметил на нём новый гарусный поясок и ярко-пунцовую ленточку, на которой висел на грязной шее медный крестик. Я знал о слабости прекрасного пола к Савке и знал, как он неохотно говорил о ней, а потому не продолжал своего допроса. Да и к тому же не время было говорить... Кутька, которая тёрлась около нас и терпеливо ожидала подачки, вдруг наострила уши и заворчала. Послышался отдалённый, прерывистый плеск воды.

— Кто-то бродом идёт... — сказал Савка.

Минуты через три Кутька опять заворчала и издала звук, похожий на кашель.

— Цыц! — крикнул на неё хозяин.

В потёмках глухо зазвучали робкие шаги, и из рощи показался силуэт женщины. Я узнал её, несмотря даже на то, что было темно, — это была Агафья Стрельчиха. Она несмело подошла к нам, остановилась и тяжело перевела дыхание. Запыхалась она не столько от ходьбы, сколько, вероятно, от страха и неприятного чувства, испытываемого всяким при переходе в ночное время через брод. Увидев возле шалаша вместо одного двоих, она слабо вскрикнула и отступила шаг назад.

— А... это ты! — произнёс Савка, запихивая в рот лепёшку.

— Я... я-с, — забормотала она, роняя на землю узелок с чем-то и косясь на меня. — Кланялся вам Яков и велел передать... вот тут что-то такое...

— Ну, что врать: Яков! — усмехнулся Савка. — Нечего врать, барин знает, зачем ты пришла! Садись, гостьей будешь.

Агафья покосилась на меня и нерешительно села.

— А уж я думал, что ты не придёшь нынче... — сказал Савка после продолжительного молчания. — Что ж сидеть? Ешь! Или нешто дать тебе водочки выпить?

— Выдумал! — проговорила Агафья. — Пьяницу какую нашёл...

— А ты выпей... Жарче на душе станет... Ну!

Савка подал Агафье кривой стаканчик. Та медленно выпила водку, не закусила, а только громко дунула.