Прибывает толпа ожидающих, Сколько дрожек, колясок, карет! Пеших, едущих, праздно зевающих Счету нет! Тут квартальный с захваченным пьяницей, Как Федотов его срисовал; Тут старуха с аптечною сткляницей, Тут жандармский седой генерал; Тут и дама такая сердитая — Открывай ей немедленно путь! Тут и лошадь, недавно побитая: Бог привел и ее отдохнуть! Смотрит прямо в окошко каретное, На стекле надышала пятно. Вот лицо, молодое, приветное, Вот и ручка, — раскрылось окно, И погладила клячу несчастную Ручка белая... Дождь зачастил, Словно спрятаться ручку прекрасную Поскорей торопил. Тут бедняк итальянец с фигурами, Тут чухна, продающий грибы, Тут рассыльный Минай с корректурами. «Что, старинушка, много ходьбы?» — Много было до сорок девятого; Отдохнули потом... да опять С пятьдесят этак прорвало с пятого, Успевай только ноги таскать! — «А какие ты носишь издания?» — Пропасть их — перечесть мудрено. Я «Записки» носил с основания, С «Современником» нянчусь давно: То носил к Александру Сергеичу, А теперь уж тринадцатый год Всё ношу к Николай Алексеичу, — На Литейной живет. Слог хорош, а жиденько издание, Так, оберточкой больше берут. Вот «Записки» — одно уж название! Но и эти, случается, врут. Всё зарезать друг дружку стараются. Впрочем, нас же надуть норовят: В месяц тридцать листов обещаются, А рассыльный таскай шестьдесят! Знай ходи — то в Коломну, то к Невскому, Даже Фрейганг устанет марать: «Объяви, — говорит, — ты Краевскому, Что я больше не стану читать!..» Вот и нынче несу что-то спешное — Да пускай подождут, не впервой. Эх, умаялось тело-то грешное!.. — «Да, пора бы тебе на покой». — То-то нет! говорили мне многие, Даже доктор (в тридцатом году Я носил к нему «Курс патологии»): «Жить тебе, пока ты на ходу!» И ведь точно: сильней нездоровится, Коли в праздник ходьба остановится: Ноет спинушка, жилы ведет! Я хожу уж полвека без малого, Человека такого усталого Не держи — пусть идет! Умереть бы привел бог со славою, Отдохнуть отдохнем, потрудясь... — Принял позу старик величавую, На Исакия смотрит, крестясь. Мне понравилась речь эта странная. «Трудно дело твое!» — я сказал. — Дела нет, а ходьба беспрестанная, Зато город я славно узнал! Знаю, сколько в нем храмов считается, В каждой улице сколько домов, Сколько вывесок, сколько шагов (Так, идешь да считаешь, случается). Грешен, знаю число кабаков. Что ни есть в этом городе жителей, Всех по времени вызнал с лица. — «Ну, а много видал сочинителей?» — День считай — не дойдешь до конца, Чай, и счет потерял в литераторах! Коих помню — пожалуй, скажу. При царице, при трех императорах К ним ходил... при четвертом хожу: Знал Булгарина, Греча, Сенковского, У Воейкова долго служил, В Шепелевском 1 сыпал у Жуковского И у Пушкина в Царском гостил. Походил я к Василью Андреичу, Да гроша от него не видал, Не чета Александру Сергеичу — Тот частенько на водку давал. Да зато попрекал всё цензурою: Если красные встретит кресты, Так и пустит в тебя корректурою: Убирайся, мол, ты! Глядя, как человек убивается, Раз я молвил: сойдет-де и так! «Это кровь, — говорит, — проливается, — Кровь моя, — ты дурак!..» —

Полно ждать! за последней колонною Отсталые прошли, И покрытого красной попоною В заключенье коня провели. Торжествуя конец ожидания, Кучера завопили «пади!» Всё спешит. «Ну, старик, до свиданья, Коли нужно идти, так иди!!!»

Я, продрогнув, домой побежал. Небо, видно, сегодня не сжалится: Только дождь перестал, Снег лепешками крупными валится! Город начал пустеть — и пора! Только бедный да пьяный шатаются, Да близ медной статуи Петра, У присутственных мест дожидаются Сотни сотен крестьянских дровней И так щедро с небес посыпаются, Что за снегом не видно людей. Чу! рыдание баб истеричное! Сдали парня?.. Жалей не жалей, Перемелется — дело привычное! Злость-тоску мужики на лошадках сорвут, Коли денежки есть — раскошелятся И кручинушку штофом запьют, А слезами-то бабы поделятся! По ведерочку слез на сестренок уйдет, С полведра молодухе достанется, А старуха-то мать и без меры возьмет — И без меры возьмет — что останется!

Дворец, где долго жил Жуковский.